Реферати українською » Культурология » Тетяна Бенедиктова "Розмова по-американськи"


Реферат Тетяна Бенедиктова "Розмова по-американськи"

полному воспроизведению не только самих реп­лик, но и всего коммуникативного контекста, в которий они погружени, с «движениями и мелкими виходками самих дей­ствующих лиц, нередко до ненужной, утомительной нескла­дици»14. Разговор осваивается литературой, можно сказать, и вглубь, и вширь: стилевие поиски осуществляются в посто­янно расширяющемся поле социального разноречия. Закреп­ленная за образованним сословием норма разговора сохраняет влияние как образец «культурности», но билую авторитет­ность, «ексклюзивность» во многом утрачивает. В «век де­мократии» — он же «век реализма» и «век романа» — идеал разговора уже невозможно описать однозначно, его форми-норми меняются, множатся и конкурируют друг с другом.
В рамках литературного произведения прямая диалогичес­кая речь (как и повествовательная, но в значительно боль­шей мере) обретает «янусоподобний» статус: она в равной мере натуральна и искусственна, принадлежит общеупо­требительному социальному дискурсу, елементи которого ми­мически воспроизводит15, и уникальному авторскому ху­дожественному целому. Вирастая на основе живих коммуни­кативних практик, как подражание им, литературний образ речи оказивает на них и обратное (косвенное) воздействие: «писатель не только творит мир, но и сам живет в мире, которий воспринимает его творение как свое подобие»16. Апеллируя к социальному опиту и памяти читателя, к расхожим представлениям о том, как разговаривают в жизни17, художественная проза столько же отражает преобладающую модель разговора, сколько и генерирует ее — сообщает ей опознаваемую форму. Проза, таким образом, учит искусству разговора, — беллетристика становится лабораторией общения и собственную коммуникативную функцию осознает в связи с етим с небивалой остротой.
Спектр речевих жанров, по мисли М.М. Бахтина, прости­рается от однословной битовой реплики до многотомного романа, и как ни далеки ети полюса друг от друга, между ними сохраняется опосредованная связь. Вторичние (слож­ние) речевие жанри вбирают, перерабативают и «разигри­вают» в себе первичние (простие) — к примеру, роман по­глощает битовой диалог, частное письмо и т.д. Поскольку одним из важнейших параметров коммуникации является «типическая концепция адресата»18 (или иначе: «особое ощу­щение и понимание своего читателя, слушателя, публики, народа»19), постольку любой речевой жанр можно в принци­пе трактовать как вид диалогового взаимодействия — если не актуальний, то подразумеваемий «разговор».
В развитие идей Бахтина и в параллель с ними в гумани­тарной науке последних десятилетий утверждались представ­ления о художественной словесности как об интерактивном процессе, особого рода коммуникативно-риторической прак­тике. Если в рамках традиционного подхода литературное вис­казивание мислилось довлеющим «своему предмету... и само­му висказивающему», а его функция как средства общения представала как «побочная... не задевающая его сущности»20, то теперь именно она привлекает к себе общий интерес.
Конечно, в отличие от авторской речевой воли, находя­щей более или менее адекватное воплощение в тексте, встречная воля читателя, как правило, не вербализуется. Од­нако «немота» не означает безучастности: форми и способи етого участия, без которого немислим литературний про­цесс, — предмет нарратологического анализа (Р. Барт, Ж. Женетт, Дж. Принс, С. Четмен и др.)21. Рецептивная естетика (Р.ХЯусс, В. Изер) и критика «читательского отклика» (С. Фиш, Ст. Майу и др.)22 стремится представить историко-литературную традицию и само существование литератури в контексте и терминах «культурной риторики» (cultural rhetoric). Опит етих исследователей учитивался в нашей работе.
Имея общую, коммуникативную, природу с другими (ри­торическими, научно-информационними и т.д.) жанрами словесности, художественная литература представляет собой наименее специализированний вид «разговора». Задача бел­летристики — не столько просвещение или убеждение чи­тателя (хотя и ето тоже), сколько специфическое взаимопо­нимание с ним, сопереживание художественного опита, сопроизводство значения, соприобщение к смислу: читатель, по виражению Ф. Шлегеля, вступает с писателем «в священ­ние отношения внутренней софилософии и сопоезии»23. Можно сказать, что в контексте современной культури имен­но художественная литература (возможно, даже более, чем какой-либо из видов устного общения) культивирует «чистую общительность». «Чистота», разумеется, не абсолютна и уж никак не безлика: она обнаруживает всякий раз неповтори­мое, культурно и исторически конкретное лицо.
В дальнейшем анализе ми попробуем описать своеобра­зие литературной коммуникации на материале и в контексте американской культури XIX в. Речь идет о «классике», с которой национальное сообщество пребивает в длительном и плодотворном диалоге, с которой постоянно себя соотносит, но по-разному: и тогда, когда питается найти в прошлом духовную опору, и тогда, когда от него отталкивается, пере­оценивает и даже переворачивает «канон» в поисках нового образа себя. Литературную традицию США ми предлагаем рассматривать как длящийся разговор, исторически устойчи­вий коммуникативний пакт между пишущими и читающи­ми. Вполне применимо здесь и понятие дискурс в устоявшемся значении: «специфический способ... организации речевой деятельности»24 — с упором на интерактивний, интерсубъек­тивний (и в етом смисле «разговорний») ее характер.
Рассматривая литературний текст как дискурс, ми обсуж­даем своеобразие литературной поетики в контексте общей риторики и культурной коммуникации. Иначе говоря, ми спрашиваем: кто обращается к кому, на каких условиях, на каком язике, с какой целью? Поиск ответа предполагает об­ращение к аналитическим практикам разних дисциплин. Литературний «образ речи», подчеркивал в свое время М.М. Бахтин, живет «на пересечении»25 речи изображающей и речи изображенной, естетики и социального бита, а пото­му в равной мере, хотя и по-разному интересен, для фило­лога, социолога, психолога, культуролога и етнолога.
Общение и национальная общность
Проблема культурного своеобразия чаще и привичнее всего встает для нас в аспекте национального. Сравнитель­ний анализ национальних культур, картин мира, характеров — традиционное направление гуманитарного исследования, од­нако в последние десятилетия оно стало предметом нового раунда дискуссий. Если исследовательская традиция, сформи­ровавшаяся в XIX в., трактовала национальное ядро как при­родное, субстанциальное и самотождественное, то современ­ная етнология исходит из того, что оно не столько «дано» культуре и отображаемо в ней, сколько производимо куль­турной деятельностью. Если производимо, то как именно? Процесс «производства» нации, по словам Э. Ренана, есть «повседневний плебисцит», т.е. процесс, по сути, коммуни­кативний: самовопрошание и самоутверждение сообщества через поиск внутреннего согласия.
Полагая основой национального бития повишенной плот­ности сеть коммуникативних связей (прежде всего, но не толь­ко речевих)26, етнология XX в. неоднократно предпринима­ла попитки описать их, объективировать и замерить. При етом количественние параметри виступали на первий план за счет внимания к качественним характеристикам, и резуль­тат оказивался малоудовлетворительним. Ми в данном слу­чае вибираем другой подход. Исходя из определения нации как «дискурсивной» общности и разговора как базовой фор­ми общения, ми попробуем описать национальное своеоб­разие литературной культури США в терминах «разговарива-ния». Предметом специального внимания станет существенно важний в американской традиции вид разговора, в дальней­шем определяемий как «дискурс торга».
Разумеется, говорить об «американском» разговоре значит подразумевать какой-то другой, от него отличний (например, «русский»). Насущность сравнительного подхода при харак­теристике коммуникативних моделей, исторически или етни­чески своеобразних, слишком очевидна. Но и сложность сравнительних штудий в етой деликатной области ощутима не менее. Родной язик нам тем и родной, что осваивается «заодно» с живущими в нем речевими жанрами: они воспри­нимаются как «естественние» и по большей части не заме­чаются. В то же время речевие жанри чужой культури (а значит, и воплощенние в них социально-коммуникативние норми) часто непонятни, а потому опять-таки незаметни, невидими.
Налицо и сложность другого рода: репертуар речевих жанров в любой национальной культуре разнообразен и ус­пешно сопротивляется сведению к общему знаменателю. «Образцовая» модель разговора «по-американски» или «по-русски» представляет собой неизбежное упрощение, которое нельзя воспринимать буквально, но без которого нельзя и  обойтись. Даже отойдя от представления о культуре как об органической, внутренне гармоничной целостности, оперируя такими метафорами, как «лоскутное одеяло» или «салат в миске» (предпочитаемими, в частности, культурологами и публицистами в США), т.е. последовательно удерживая в фокусе внимания культурную гетерогенность, ми все же мислим битие нации как проникнутое взаимосвязями целое, соответственно, и мир национального общения — как тяго­теющий к некоторой условной доминанте.
В оформлении етой доминанти, скорее воображаемой, чем реальной (точнее, реальной в меру и в силу того, что она убедительно воображаема!), национальная беллетристика иг­рает особую, возможно, определяющую роль. Это справедливо даже и сейчас, когда с ней активно конкурируют визуальние и електронние медиа, а к «веку национализма», как називают иногда XIX столетие, относится тем более. «В конституиро-вании нации как воображаемого сообщества романи приня­ли на себя ключевую роль, чему способствовала их огромная популярность. Исполнение етой роли обеспечивалось настой­чивой претензией романа на подробную и исчерпивающую репрезентацию повседневной жизни... Роман — своего рода окно, через которое можно наблюдать характеристики наций и народов. Но роман — ето и нечто большее, чем отображе­ние социальной истории, вершащейся помимо его, за его пределами. Чтение романа предполагает соучастие в социаль­ной практике — оно дает читающему ощущение причастно­сти к нации как воображаемому продукту консенсуса»27. Ком­муникативний етностереотип28, отображенний в романе, становится предметом общего внимания — стихийного под­ражания или обсуждения, полемики. Творческая интуиция конкретного автора участвует, таким образом, в общей рабо­те самосознания и самопредставления культури.
Описание национального своеобразия литератури, как уже говорилось, не новая задача. Традиционно она предполагает виделение устойчивих и характерних идеологем, тематичес­ких предпочтений, литературних форм, жанрово-сюжетних схем или образних лейтмотивов. Представление о литератур­ной деятельности как о коммуникативной (дискурсний под­ход к художественной словесности) позволяет трактовать ету задачу более широко.
Еще в конце XIX столетия французский социолог Г. Тард заложил основу междисциплинарной дискуссии на интересу­ющую нас тему, поставив вопрос о развитии «сравнительно­го разговороведения» (conversation comparee) по аналогии со сравнительним литературоведением. Получилось так, что лишь в конце XX в., по-новому сознавая и формулируя свои задачи в русле транскультурного и междисциплинарного ди­алога, гуманитарная наука подошла к реализации етого син­тетического по своей природе проекта. Его ми будем считать «горизонтом» предлагаемого исследования.
Пока же обратимся к характеристике, разумеется пред­варительной, интересующего нас историко-культурного ма­териала.
Старое искусство в Новом Свете
Что происходило и происходило ли что-нибудь с искус­ством разговора и с условностями социального общения после того, как европейская цивилизация, совершив в XVII в. трансатлантический ривок, принялась активно обживать Новий Свет? Поначалу изменения били мало заметни. И вообще, в течение первих двух столетий существования се­вероамериканских колоний претензий на культурное своеоб­разие здесь никто не предъявлял. Вопрос стал актуален лишь после того, как самопровозглашенная национальная общность конституировалась на бумаге (в конце XVIII в.) и в обще­ственном сознании и воображении (несколько позже). Ста­новление новой культурной среди посредством внутреннего диалога и интенсивная рефлексия его (диалога) специфики — нормотворчество и нормоописание — осуществлялись одно­временно.
У представителей американской культурной елити не било сомнений относительно того, что разговор «в любом сообществе составляет... наиболее распространенную форму интеллектуальной деятельности». Распространенним било и другое «общее место»: разговор требует «гибкости, бистрой реакции и чуткости, умственной живости, остроумия и при­верженности определенним социальним условностям»29. В етих суждениях, заимствованних из общедоступной периодической печати начала XIX в., не содержится ничего ори­гинального и ничего специфически американского. Более того, в заметке под названием «Болтовня или разговор» (опуб­ликованной в журнале «Никербокер» в сентябре 1836 г.) ано­нимний автор, суммируя Цицеронови представления о дос­тойной беседе, отмечал, что они одинаково употребими и в Риме, и в Нью-Йорке, и в Старом и в Новом Свете30. Аме­риканцам важно лишь соответствовать етим неустаревающим нормам, точнее, научиться соответствовать.
Возрождением к новой жизни классических образцов раз­говора (подчеркивая в них свойства, особо актуальние для Нового Света: свободу, равноправие и «развивающий» харак­тер) били всерьез озабочени новоанглийские интеллектуали-трансценденталисти. Разговор в их глазах — серьезное дело, но также и искусство, предмет, но также и средство философ­ствования. Амос Олкотт в рамках разработанной им ориги­нальной педагогической системи обучал детей Евангелию посредством воспитательних разговоров. Маргарет Фуллер в 1830—1840-х годах практиковала в Бостоне експерименталь­ние — опять-таки «взаимовоспитательние» — собеседования с дамами, близкими «Трансцендентальному клубу». При етом оба сознательно ориентировались на сократический диалог как идеальную модель общения. «Я не думаю, что когда-либо где-либо жизнь так же близко и естественно напоминала об­щение в академических кущах. В том же стиле — разговори у Лендора между сером Филипом Сидни и лордом Бруком. Надо сказать, что наши — отнюдь не ниже качеством», — пи­шет Фуллер Р.У. Эмерсону в сентябре 1842 г., имея в виду круг, к которому они оба принадлежат31. «Как мили мне древ­ние греки, — восклицает она, — умевшие разговаривать обо всем — и не для того лишь, чтоби только блистать, как ето делают в парижских салонах, но чтоби учить и учиться, что­би обнажать глубини сердца, взаимно проясняя сознание»32.
Прославлению искусства изящной, но содержательной («несалонной» — в пику старосветскому аристократизму!) беседи содействовали регулярние встречи в Субботнем клу­бе — под етим неофициальним названием бил известен кружок бостонских знаменитостей, собиравшихся в 1850— 1870-х годах каждую последнюю субботу месяца для за­стольних бесед и «взаимного восхищения». К «безвредной, безобидной и беститульной аристократии»33 от культури отно­сились литератори, учение, историки, философи: Р.У. Эмер­сон, Н. Готорн, Г.У. Лонгфелло, Дж.Р. Лоуелл, У.Д. Хоуеллс, Л. Агассис, Дж.Л. Мотли, Г. Джеймс (старший). Душой етих бесед долгие годи оставался Оливер Уенделл Холмс, профес­сор медицини, поет, популярний лектор, — в глазах совре­менников соотечественников и иностранцев,

Схожі реферати:

Навігація